Очерк истории греческой философии

Развитие греческой мысли до шестого века

Иван Ильин. Собрание сочинений. Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека. Том 1. Учение о Боге
Мощь философии
История новой философии: Введение в историю новой философии. Фрэнсис Бэкон Веруламский
История античной философии
Современная европейская философия
Рассмотрим теперь состояние, которого достигла греческая мысль до 6-го века в указанных отраслях. Прежде всего, теологические представления в общем, правда, как и следовало ожидать, остаются на почве традиционной гомеровской и гесиодовской мифологии; но все же у поэтов 7-го и 6-го века можно подметить следы постепенного очищения идеи Бога. Ярче выступает из среды многих богов Зевс, как единый представитель и хранитель нравственного миропорядка; и, с одной стороны, указывается на отличие божественной справедливости от человеческой (Солон, Fr. 12, 17 и сл., ed. Hiller), с другой же стороны, начинают высказываться сомнения в божественной справедливости (Феогнид, около 540 г. V. 373 и сл.); и эти сомнения могли повести к критическому размышлению о традиционных представлениях.

Однако потребность достигнуть более достойных представлений о Божестве начинает обнаруживаться более настоятельно и упорно лишь у поэтов 5-го века, когда философия уже начала свои нападения на народную веру. — Основой для космологических представлений служит теогония Гесиода, к которой в общем довольно близки немногие сохранившиеся отрывки других изложений (Акусилай, мнимый Эпименид и др.), как и орфическая теогония, которой пользовались Платон, Аристотель и Эвдем и которую Аристотель приписывает Ономакриту (около 520 г.); напротив, более знакомая нам, но ещё неизвестная указанным философам и даже ещё Хрисиппу т. н. рапсодическая теогония, как и её позднейшие обработки, с их теологическим синкретизмом и аллегоризмом в духе стоической школы несомненно относятся к послеаристотелевской эпохе (последние, вероятно, к концу 3-го века).

Однако, в этих древних космогониях в основе картины происхождения мира лежат лишь весьма простые восприятия и размышления, и ещё не ставится вопрос о естественных причинах вещей. Несколько ближе к этому вопросу подходит Ферекид из Сироса (около 540 г.), который, однако, быть может, уже испытал влияние Анаксимандра. Он обозначал Зевса, Хроноса и Хтона, как первое и вечное, описывал, как Зевс одел землю в её пёстрое одеяние и рассказывал об одолении Офионея Хроносом и богами; в основе этого изображения, по-видимому, лежала мысль, что сотворение мира есть следствие воздействия небесного начала на земное, и что хаотические силы природы могли быть лишь постепенно обузданы.

Но мифическая форма изложения скрывает мысль в загадочных символах, и то, что должно было быть объяснено из причин, является все же непостижимым действием богов.

К воле богов сводились у греков, как и повсюду, также общепризнанные нравственные заповеди, и их ненарушимость основывалась на вере в справедливое возмездие богов. Эта вера приобрела значительно большую силу с тех пор, как на помощь ей пришли представления о посмертном бытии, — т.е. с тех пор, как представления о тенеподобном существовании в Гадесе, которыми ограничивалась в гомеровскую эпоху вера в бессмертие, сменились учением о посмертном возмездии и заполнились более живым содержанием.

Но если этот поворот начал постепенно совершаться, в связи с распространением мистерий, уже с 8-го и 7-го века, и если ему в особенности содействовали орфико-дионисийские мистерии своим догматом переселения душ, — то все же, по-видимому, господствующий образ мыслей вплоть до конца 6-го века не был особенно глубоко затронут верой в потусторонний мир, и сама эта вера была лишь средством привлечения к мистериям с помощью надежды и страха; по-видимому, лишь под влиянием пифагореизма эта вера получила более широкое распространение и была использована в своей чистой нравственной тенденции.

Но параллельно с этой религиозной постановкой нравственных вопросов идёт — что, конечно, и не могло быть иначе у такого просвещённого и практичного народа, как греки — развитие чисто рассудочного морального размышления. Следы его можно подметить в гомеровских характеристиках и нравственных сентенциях, в правилах жизни Гесиода, вплоть до отрывков более поздних поэтов; ярче всего они выступают у «гномистов» 6 века, у Солона, Фокилида и Феогнида. На его развитие в эту эпоху указывает и то обстоятельство, что его представителями являются большинство лиц, причисляемых обычно к т. н. семи мудрецам.

В остальных отношениях сказание о семи мудрецах (которое, быть может, первоначально возникло из литературного измышления; нам оно впервые встречается, но уже в качестве общепризнанного предания, у Платона (Protag. 343 А) совершенно неисторично: ложно не только то, что в нем сообщается о треножнике семи мудрецов, об их изречениях, их собраниях и письмах, но и само допущение, что современники признали именно семь мужей мудрейшими.

В обозначении этих семи мудрецов господствует также большое разногласие: мы знаем 22 таких имени из самых различных эпох; во всех перечислениях постоянно упоминаются лишь четыре имени: Фалес, Биас, Питтак, Солон; наряду с ними — чаще всего Клеобул, Мисон, Хилон, Периандр, Анахарсис. На связь этой жизненной мудрости с зачатками греческой науки указывает та черта, что во главе «семи мудрецов» стоит личность, которая открывает собою ряд греческих физиков (Фалес).