Очерк истории греческой философии

Учение Плотина о возвышении в сверхчувственный мир

Природа моральной философии
История античной философии
История средневековой философии. Часть 1. Патристика
Формула успеха, или Философия жизни эффективного человека
Астрология философии. Зависимость мировоззрения человека от даты рождения
Так как душа по своей сущности принадлежит к высшему миру, то её высочайшая задача может состоять лишь в том, чтобы жить исключительно в этом мире и освободиться от всякой склонности к чувственному. Блаженство состоит, согласно Плотину, в совершенной жизни, последняя же состоит в мышлении; о независимости блаженства от внешних условий Плотин говорит с такой решительностью, которая могла бы удовлетворить самого строгого стоика.

Первое условие блаженства состоит в отрешении от тела и от всего, что с ним связано, в очищении; из него само собою следует, что душа, не стесняемая ничем посторонним, предаётся присущей ей своеобразной деятельности: очищение (катарсис) заключает в себе все добродетели. Хотя Плотин налагал на себя самого воздержание и одобрял его у других, но он ещё не требует в общей форме, чтобы это очищение осуществлялось в аскетической жизни; и в своих рассуждениях об эросе он вместе с Платоном признает, что и чувственная красота может вести к сверхчувственной. Но вся его этика определена мыслью, что для души связь её с телом есть источник всего зла, и что всякая деятельность имеет тем большую ценность, чем менее она приводит нас в соприкосновение с чувственным миром.

Практическая и политическая деятельность, правда, неизбежна, и добродетельный не будет воздерживаться от неё, но она глубоко вовлекает нас во внешний мир и делает нас зависимыми от других людей; поэтому этическая и политическая добродетели суть лишь несовершенная замена добродетелей теоретических. Но и последние имеют весьма неравную ценность. Чувственное восприятие показывает нам лишь тёмные следы истины.

Гораздо выше стоит опосредствованное мышление и методическое упражнение в нем — диалектика. Она имеет дело с истинно сущим — с идеями и сущностью вещей. Но это опосредствованное познавание само предполагает непосредственное познание, самосозерцание мыслящего духа, которое вместе с тем есть созерцание божественного разума. Но даже и такое созерцание ещё не удовлетворяет нашего философа. Хотя оно приводит нас к разуму, но не выводит за его пределы и оставляет ещё непреодолённым различие между созерцающим и созерцаемым. Высшего состояния мы достигаем, лишь когда мы, всецело погрузившись в самих себя, возвысившись даже над самим мышлением, в состоянии бессознательности, экстаза и сосредоточенности внезапно наполняемся божественным светом и настолько непосредственно соединяемся с первосуществом, что исчезает всякое различие между ним и нами.

Плотин хорошо знаком из опыта с этим состоянием, которое, впрочем, может быть только преходящим; из его греческих предшественников никто не требовал такого выхождения за пределы мышления, как и никто не помещал божество за его пределами; в этом отношении его учение было подготовлено лишь Филоном.

По сравнению с этим духовным возвышением к божеству, положительная религия имеет для Плотина, в общем, только подчинённое значение. Впрочем, он далёк от того, чтобы занимать критическую позицию в отношении её. Ведь его система, кроме божества в абсолютном смысле, допускает ещё множество высших существ, которые можно рассматривать частью как видимых, частью как невидимых богов. Он решительно порицает людей (сюда относятся христиане), которые отказывают этим богам в достойном их почитании, и с обычной произвольностью усматривает их в богах мифологии и их истории, не занимаясь, однако, этим толкованием мифов столь усердно, как это делали некоторые стоики.

Далее, он пользуется своим учением о симпатии всех вещей для мнимо рационального обоснования поклонения изображениям богов, прорицания, молитвы и магии; и в конечном итоге он подводит под понятие магии всякое влечение и отвращение, всякое действие внешнего на внутреннее; с другой стороны, он находит несоединимым с природой богов восприятие ими того, что совершается на земле, или личное их вмешательство в ход вещей. Но хотя этими учениями он бесспорно заложил основу, на которой его преемники продолжали строить свою защиту и систематизацию народной религии, все же его собственное отношение к последней было ещё сравнительно свободным. Для его идеального духа, его собственная религиозная потребность удовлетворяется внутренним богослужением философа: «Боги, — говорит он, когда Амелий хотел повести его в храм, — должны прийти ко мне, а не я к ним».